Виталий Каплан 
В два хода

«Журнал «Если», №1, 1997 г.»: 
Аннотация

Опубликован в журнале «Если», №1, 1997 г.
Мальчишка, любимый ученик героя, выбросился из окна. И оставил невнятную записку, о том, что он не может предать человека. А потом появился какой-то сутулый тип и предложил герою заменить погибшего мальчика, так что тот останется жив. Заменить собой…

Виталий Каплан
В ДВА ХОДА

И даже рюкзака не пришлось складывать. В это путешествие идут налегке. Главное — перешагнуть порог, а там уже легче. Там, дальше, все случится само собой, а как — знать мне необязательно. Так, во всяком случае, говорил Сутулый. Ну что ж, он, конечно, специалист, а я… Все мне казалось, что собираюсь в обычный поход, в тройку какую-нибудь или четверку, и к июлю вернусь. И пока заверял в нотариальной конторе бумаги, и пока раздавал долги, и пока писал письма маме и сестре, не покидало меня смутное чувство, будто маюсь дурью, будто разыгрался как семилетний пацан, пал жертвой бредовых своих фантазий.
Давить такие подсознательные взбрыки я, слава Богу, научился уже давно. Дурь не дурь, бред не бред, а это единственный шанс. Иначе белый с розовыми прожилками мрамор могильной плиты, застывшее лицо Димкиной мамы, утонувший в ледяной пустоте взгляд его отца — все это так и останется, уродливым шрамом перечеркнет нашу доселе, в общем-то, спокойную жизнь.
Он выбросился из окна новостройки, на улице Соколова. С десятого этажа. Дом так и зияет неотделанной белизной, щерится грудами строительного мусора, но пройдет каких-нибудь полгода — и въедут истосковавшиеся по своим квадратным метрам жильцы. Кто из них вспомнит о буром пятне под окнами? Да и не будет никакого пятна, уже и сейчас нет замыли. А ведь не прошло и двух недель. Остались раздавленные бедой, враз постаревшие люди, пыльная электрогитара в углу и еще записка. Нервные, угловатые буквы, которым, казалось, тесно на бумажной плоскости.

«Простите меня, мама и папа, я ухожу, но иначе я не смог. Иначе бы я предал человека. Никто в этом не виноват, просто так вышло.» 

Сейчас он писал бы выпускное сочинение. Хотя нет, сочинение у них позже, сегодня девятые классы сдают алгебру. Заштриховал бы он промежутки, на которых возрастает квадратный трехчлен, обвел бы фигурной скобкой столпившиеся в систему уравнения.
А через пару недель мы пошли бы на Мраморное Озеро. Долго я уламывал директрису нашего ДТМа. Розалии Степановне все время кажется, что байдарка — это что-то типа плавучего гроба, и дети еще маленькие, и инструктор (то есть я) слишком независим, и средств нет, и в случае чего груз юридической ответственности, утопив меня, потащит на дно и ее, многострадальную труженицу педагогического тыла. Или фронта — смотря откуда глянуть. Мы работаем с ней бок о бок почти десять лет, еще с тех времен, когда назывались никаким не ДТМом, а обычным городским дворцом пионеров, и слова «Дом творчества молодежи» привели бы тогда Розалию в ужас. Что это еще за молодежь? Внесоюзная, что ли? И какое там творчество? Соответствует ли последним программным документам?
Ветер перемен сильно остудил Степановну, но туробоязнь в ней ничуть не ослабла. Каждый серьезный поход до сих пор приходится то чуть ли не на коленях выпрашивать, то кулаками директорский стол сотрясать. Смотря по обстоятельствам.
Ну что ж, мой бывший ученик, а теперь уже и коллега Витя Мохнаткин вполне справится и без меня. Двадцать лет парню, в походах со щенячьего возраста, инструкторский опыт весьма приличный. Для Мраморного Озера вполне сойдет. Вот, правда, сплавляться по Медвежьей я бы его одного с детьми не пустил. Годика через два — посмотрим.
Жаль только, смотреть придется не мне.
На пути к вокзалу никто мне не встретился. Город словно вымер, и что тому виной — нахлынувшая ли еще с прошлой пятницы жара, очередной ли мексиканский сериал — меня как-то не трогало. Безлюдность даже к лучшему. А то пришлось бы кивать знакомым, перебрасываться пустыми фразами, отвечать на вопросы типа: «Александр Михайлович, вы на вокзал? Встречаете кого?»
Город у нас не сказать чтобы такой уж мелкий, но все-таки знакомых много, да и я в районе человек известный, за десять лет кто только не прошел через наш турклуб. Мои первые, с кем начинал, скоро уже свой молодняк приведут. В свои тридцать четыре я иногда ощущал себя чем-то вроде мудрого дедушки — пока самому не делалось смешно.
Ладно, дедушки на то и существуют, дабы освобождать дорогу молодым. Витя Мохнаткин справится. Он даже с Розалией справится, не то что с шебутными моими ребятишками.
Как знать, может, и Димка через несколько лет получит инструктора. Мальчишка он способный, хотя порой излишне горяч. Ну ничего, время остудит.
А разве уже не остудило, точно урна с прахом под мраморной плитой это разве не все, что осталось от белобрысого, тощего как жердина Димки Лозинцева?
…Там, впереди разливался стынущей лавой закат. Солнце уже утянулось за кривой, иззубренный крышами горизонт, но еще поблескивали, отражаясь в оконных стеклах, оранжевые огоньки — точно брызги апельсинового сока.
Если уж уходить, то именно так — в разметавшееся на полнеба рыжее пламя, в теплый прозрачный воздух. Пока еще светло, и есть еще решимость. Как, впрочем, и время, чтобы вернуться — туда, в однокомнатную мою квартирку, к пропахшему лесным дымом походному хозяйству, к желтобрюхой гитаре на стене, к самодельным полкам с такими родными для меня книгами. С теми, что учили не предавать и не поворачивать на дороге. Интересно, смог бы я их потом открыть?
Да, надо поторапливаться. Сутулый сказал — быть на платформе не позднее половины одиннадцатого. А мне еще, между прочим, шагать и шагать. Хотя пехом все равно быстрее, чем ждать автобуса, который к тому же петляет через весь город.
Но вот и вокзал — грязная бетонная коробка, огромный, точно скелет бронтозавтра, железнодорожный мост, скопище закрытых по вечернему времени ларьков. И высоко вознесенный циферблат, тонкие стальные стрелки показывают четверть одиннадцатого, все в порядке, успеваю.
Не торопясь я вышел на платформу. Здесь тоже было не слишком людно, ожидалась минут через двадцать электричка до Заозерска, но день-то будний, да и время позднее, кто поедет? Дремали на заплеванной скамейке двое привалившихся друг к другу алкашей, они вроде уже приплыли куда надо, хлопотала над необъятной корзиной какая-то деревенского вида бабка, хмурый юноша в искрящейся кожаной куртке лениво изучал расписание, кучковались в дальнем конце платформы какие-то неприметные особи. Взъерошенный голубь бродил у меня под ногами и выискивал в асфальтовых трещинах крошки, доносилась из-за глухих заборов унылая собачья перебранка. Последний привет.
Сутулый говорил — вам ничего не надо делать, Саша. Только прийти и стоять на платформе, лучше в центре. Все случится само собой, незаметно для вас. И главное, безболезненно. Почему-то он особо упирал на этот пункт, хотя что для меня сейчас значила боль?
Она и вчера ничего не значила. Просто все утонуло в глухой, тягучей, словно раскисшая глина, тоске — как и позавчера, и поза-поза… Как и все эти идиотские дни после звонка Аркадия Николаевича, Димкиного отца. Много чего было — похороны, суетливые поминки, совершенно ненужные охи и вздохи школьных учителей, но тянулось это как бы в тумане, и вечер от утра отличался лишь тем, что никуда не надо было ходить и что-то делать, и можно было лежать на диване, растворяясь в монотонной, как зубная боль, безнадежности.
До этих вечеров я и не представлял, как же дорог мне Димка. И неважно, что лишь три года назад он впервые объявился в нашем турклубе смешливый и большеглазый. Он стал для меня как младший братишка, как сын, как я не знаю кто. Впрочем, не только он, если разобраться. Случись беда с кем-нибудь другим из моих ребят — было бы, наверное, то же самое. Я прекрасно понимал, что тут нечем хвастаться и нечего стесняться — просто такая судьба.
Я не мог по примеру Аркадия Николаевича пить. Не потому, что трезвенник — просто не помогало, и все. Лишь труднее было сдерживать бьющуюся во мне ярость. Ну почему, за что такая свалившаяся на нас гадость? Пятнадцать лет было мальчишке, еще даже голос по-настоящему не сломался. Ну кому помешала его жизнь? О каком таком человеке писал он прежде чем шагнуть в гулкий безжалостный воздух? Дескать, иначе было бы предательство… Найти бы того типа, взять бы за кадык, да порасспросить хорошенько, с пристрастием. Кулаки сжимались сами собой, и хотелось рвать, резать, давить как тараканов тех, кто отнял Димку.
Только вот некого было давить. Милиция ничего не могла понять и тянула это дело лишь в силу обязанности. Врагов у мальчишки не оказалось, я бы знал, со мной он бывал достаточно откровенен. Никакая шпана ему не угрожала, уж это-то выяснилось сразу, не знаю, как милиция, а я провел свое расследование. Кое-кто из нынешних «крутых» был в свое время в нашем в клубе, и хотя разошлись потом дорожки, но меня по-прежнему уважают. Так что выяснили — чисто.
Версия несчастной любви тоже отпадала. Я все-таки едва ли не пятнадцать лет с пацанами кручусь, симптомы эти знаю. Да и не вяжется оно ни с Димкиным характером, ни с запиской. А родители — так и с ними не было особых сложностей, во всяком случае, таких, из-за чего прыгают вниз головой на асфальт. Ну, нравоучения, ну, излишнее любопытство, на которое Димке ничего не оставалось, как огрызаться. Вот и все. Стандартная благополучная семья.
Но тем не менее был прыжок в глухую пустоту, в грязно-лиловые сумерки. И никуда от этого факта не деться. И никто не поможет, никто. Оставалось тупо глядеть на салатовые, испещренные фигурными листочками обои.
Он не торопясь вышел из стены — высокий, сутулый и лысоватый, в дорогом сером костюме и при галстуке. Впечатление портило лишь сальное пятно на левом рукаве.
— Добрый вечер, Саша, — улыбнулся Сутулый желтой лошадиной улыбкой. Вы не волнуйтесь, я не галлюцинация. Просто, мне кажется, я могу вам кое-чем помочь. Вы позволите присесть?
И он мне все рассказал.
…Хранители Равновесия полагались каждой цивилизации, не достигшей третьего уровня устойчивости. «Не вставшей на крыло», — ухмыльнулся Сутулый. Объяснить, кто же они, Хранители, Сутулый не мог. Или не хотел.
— Слишком сложно это для вашего восприятия, Саша, — виновато развел он руками. — Не доросли еще земляне. Одно только скажу — то, что считаете вы реальностью, есть лишь первый ее слой, в некотором смысле обертка. А между тем слои неисчислимы, но, однако же, замкнуты друг на друга. Что же касается Равновесия, так об этом и говорить на данном уровне смешно. Впрочем, если хотите, Равновесие — это как бы некий стержень, скрепляющий слои.
— Кочерыжка в качане капусты? — ядовито уточнил я. Этот глюк уже начал меня утомлять. Если так оно пойдет и дальше, придется сдаваться врачам. А это, кстати, означает дальнейшую профнепригодность, и тогда мне не то что детей — ржавой лопаты не доверят.
— Можно сказать и так, — согласился Сутулый. — Создает иллюзию понимания. Как, знаете ли, объяснения типа того, что такое электричество. Электроны де фотонами перебрасываются, словно волейболисты мячиком. Как пишут в популярных книжках для умных шестиклассников. Но, впрочем, сойдет и кочерыжка.
— И между чем равновесие? — полюбопытствовал я у глюка. В конце концов, если его не злить, то он, наверное, быстрее уйдет. И я останусь один. Точнее, вдвоем со своей тоской.
— Ну, можно сказать, между действительностью и возможностью. Между замыслом и воплощением. Если еще грубее — между жизнью и смертью, хотя и то, и другое — совсем не то, что вы думаете.
— И к чему же сия лекция? — уставился я на испортившее костюм Сутулого пятно. — Какие будут выводы?
— Дело в том, Саша, — терпеливо вздохнул мой гость, — что мы тоже люди, у нас тоже душа есть. И пацана этого нам жалко ничуть не меньше вас. Мы ведь наблюдаем за всеми здешними событиями. Только вот помочь, увы, не в силах. Мы же не волшебники. А тут еще у вас, в вашем секторе, возник такой вот нехороший прогиб Равновесия. И Диму затянула воронка, выравнивавшая потенциалы вероятностей. Как шлюзы работают, видели? Ну и тут что-то вроде. Кого-то она должна была утащить, такая уж получилась суперпозиция полей. И никак эту воронку не убрать, не сместив Равновесия, а тогда весь ваш слой реальности может схлопнуться. Как мыльный пузырь. Понимаете?
— Понимаю, — соврал я, машинально взяв со стола карандашный огрызок и рассеянно вращая его в пальцах. — Я другого не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете, раз уж ничего нельзя поделать?
— В том-то и вся суть, — смутился Сутулый. — Вообще говоря, нельзя. Но кое-что тем не менее можно. Времени-то прошло всего-ничего, след от воронки не рассосался. Мы не можем ее убрать. Кто-то должен закрыть ее собой, перейти грань. Но этот кто-то — вовсе не обязательно Дмитрий Лозинцев пятнадцати лет.
— И кого же вы собираетесь угробить вместо него? — усмехнулся я, глядя в грустные, иссеченные кровяными прожилками, глаза Сутулого.
— А вы не догадываетесь, Саша?
И тут, наконец, до меня дошло.
— Димка действительно будет жить? — выдохнул я, резко подавшись вперед.
— Да. Это я гарантирую.
— И как же это вы сделаете?
Карандаш переломился в напрягшихся пальцах. Сухой треск вернул меня к действительности. Вот сейчас глюк развеется, и я останусь один. И наполненные безнадежностью сумерки.
— Как бы это объяснить? — задумчиво протянул Сутулый. — Ну, представьте, что мы поставим заплату на ткани реальности. Начиная с двухнедельной отметки, события пойдут немного иначе. Димка успешно сдаст экзамены, у него и мысли не возникнет о прыжке. То, что было, станет как бы небывшим, не действительностью, а возможностью. Нереализовавшейся, к счастью. Зато, к несчастью, реализуется другое. Вы погибнете. Завтра. Несчастный случай. Зато Димка будет жить.
— Гарантии? — отрывисто спросил я.
— Как вы думаете, Саша, зачем мне нужно было приходить к вам сквозь стенку? — усмехнулся Сутулый. — Расход энергии, кстати, немереный… Но иначе вы бы мало что не поверили, — вообще с лестницы меня бы спустили. Вам же сейчас хочется кого-нибудь придушить, я вижу, не слепой. И нисколько не осуждаю. Ваше состояние вполне понятно. А что до гарантий? Вы же умный человек, вы же понимаете, что абсолютных гарантий не существует. Любой факт может быть истолкован произвольно, а то и вовсе отброшен как галлюцинация. Не делайте удивленных глаз, я прекрасно знаю, что творится в вашем мозгу. Ну ладно, мог бы я вам показать картинку из той, не состоявшейся еще реальности. Это называется темпоральная проекция. Скажем, как через две недели ваши пойдут к Мраморному Озеру, и Димка будет капитаном второй байдарки, вместе с Лешей Котовым и Андрейкой Зиминым.
— Если Розалия выпустит, — вставил я.
— Выпустит-выпустит, куда она денется, — успокаивающе кивнул Сутулый. — Плановое мероприятие, отменять хлопотно, да и разговоры бы ненужные пошли… Ну так вот, покажу я вам Диму, плывущего наперегонки с Лешей, а вы скажете — глюк. Или подумаете. Что нисколько не меняет дела.
— Все-таки попробуйте, — сам не понимая, зачем, мотнул я головой. Покажите эту вашу проекцию.
— Ладно, — кивнул Сутулый. — Достанется мне от диспетчера за перерасход энергии, но я вас понимаю. Повернитесь к окну и смотрите.
Я повернулся.
Сперва за стеклом была лишь темнота, но понемногу она отступала, расстояния необъяснимым образом удлинились, что-то щелкнуло — и вот уже ленивая волна накатывалась на песчаный берег, и с визгом и хохотом неслись в воду мальчишки, что-то внушал им вслед Витя Мохнаткин, и Димкина белобрысая голова вынырнула на поверхность, отплевываясь, а потом он уверенным кролем рванул к зеленеющему метрах в ста островку, и сейчас же вслед за ним ринулся его вечный друг-соперник Леша Котов, а Димка, повернувшись, издевательски показал ему язык, нырнул — и вскоре возник метрах в двадцати от обалдевшего Леши.
— Все, достаточно, — выдохнул Сутулый. — Вы не представляете, как это непросто фиксировать.
Краски расплылись, предметы съежились, пропали звуки — и теперь лишь теплая чернота вновь дышала за окном.
— Вы понимаете, Саша, — улыбнулся Сутулый, оскалив прокуренные зубы, — скептик не счел бы это доказательством. А может, я вас гипнотизировал? Или крутил киномонтаж? Или вообще весь мир — комплекс скептических ощущений? Так вот, по поводу гарантий. Я даю вам слово. Конечно, вы меня видите в первый и, видимо, в последний раз, я не вправе рассчитывать на доверие, и все же… Мы живем в разных мирах, но и вы, и мы — люди. Такие вот пирожки, Саша. В конце концов, от вас не требуется слепая вера. Нужно лишь прийти на вокзал завтра вечером, не позднее половины одиннадцатого. Встать на платформе, лучше где-нибудь в центре — там будет максимальная напряженность сканирующего поля. Вот и все.
Он поднялся со стула, хрустнул затекшей спиной.
— Пора мне. Да, кстати, — хмыкнул он, — я бы попросил вас не распространяться о моем визите. Помимо очевидных соображений, есть и более тонкие. Свобода манипуляций с реальностью зависит от информационного насыщения среды. И зависит отнюдь не линейно. Впрочем, вы, насколько я понимаю, не из болтливых.
— Последний вопрос, — не удержался я. — Почему вы пришли именно ко мне? Не к его родителям, скажем?
— Потому что, — погрустнел Сутулый, — заменить Димку можете только вы. Тут ведь не в одном желании дело, еще и сопряжение векторов должно получаться. Ладно, все равно объяснять и долго, и бессмысленно. Это Равновесие, Саша. Мы и сами его до конца не понимаем. Оно непостижимо. Ну, прощайте.
Он кивнул мне и ушел в стену. Колыхнулись было на обоях салатовые листики — и все.
А теперь я стоял на платформе, и вокруг сгущались тяжелые сумерки, закат почти догорел, остались только желтые разводы у горизонта, и высыпали в небе крупные, переливающиеся острыми лучами звезды.
И уже показался вдали тусклый фонарь электрички, люди на платформе лениво колыхнулись, а я по-прежнему тупо глядел на старенькие свои сандалии. Время почти приблизилось к назначенному, и сейчас мне полагалось бы вспоминать всю свою жизнь, трусить, плакать или запоздало каяться в грехах. Но ничего такого я не ощущал, хотелось лишь, чтобы поскорее окончилось муторное ожидание, и еще — стояла перед глазами вчерашняя картинка: плывущие наперегонки к острову Димка и Лешка. Я вдруг понял, что грызущая меня все эти дни тоска схлынула, и я теперь такой же, как и раньше, до отчаянного полночного звонка.
…Звонок дребезжал и надрывался, трещало что-то вдали, и метнулись в глаза слепые серые тени, воздух разодрало сдавленным женским криком, на секунду я повис в пустоте, а потом меня потащило куда-то в совершенно невообразимом направлении, раскаленные иглы боли вонзились в каждую клеточку тела, я пытался вдохнуть — но не получалось, нечем было дышать, и я понял — все уже случилось.
Тогда я открыл глаза.
И был вагон электрички, я, как оказалось, притулился на краешке деревянной, некогда отполированной лавки, и нацарапанные гвоздем слова ничуть не удивляли, и окурки на полу перекатывались — то ли от тряски, то ли от знобкого гнилого сквознячка — все, как обычно.
И все же что-то странное было в этом вагоне. Во-первых, окна. Лучше сказать, их отсутствие — испещренные надписями стены тупо тянулись вверх, незаметно переходя в своды потолка, откуда лился жиденький, грязно-лиловый свет. Во-вторых, я так и не понял, где же он кончается, вагон? Как, впрочем, и начинается. Вообще удивительные вещи творились тут с расстояниями. В пределах вытянутой руки — вроде бы нормально, а чем дальше, тем сильнее все вытягивалось, как-то неуловимо изгибалось и кривилось, вагон то ли протянулся в бесконечность, то ли замыкался в исполинского размера кольцо.
Значит, вот так это бывает? А я-то, глупый, на доктора Моуди надеялся. Что ж, надо примириться с тем, что мы имеем. Именно что мы, потому что имелись и другие пассажиры. Странно, как это я их не заметил в первые секунды?
Не так уж и много их тут было, людей, и сидели они какие-то нахохлившиеся, скучные. Ни разговоров, ни плача, ни ругани, кажется, они вообще не замечали друг друга.
Неужели и я стану таким?
Нет, надо что-то делать! Успею еще насидеться на холодной лавке. Медленно, точно слепой без поводыря, побрел я по вагону. Мрачные чудеса продолжались. То я шагал и шагал, а до ближайшей скамьи не становилось ближе, то вдруг за пару мгновений бывшее только что рядом оказывалось на пределе видимости. Я взглянул на часы — но без толку, те не только не шли, но даже стрелки с них исчезли, и лишь черные букашки цифр замерли в голубовато-ледяном круге.
Пассажиры и в самом деле не замечали меня. Даже не отворачивались, просто глядели мимо пустыми прозрачными глазами, точно уставились на что-то там такое в бесконечности, и отвлекаться на всякую мелочь вроде меня не собирались.
Я брел мимо них — угрюмых скукоженных дядек в гнусного вида рванье, потерянных каких-то бабок в платьях мышиного цвета, бледных девчонок, точно вырезанных из пыльного ватмана, уткнувшихся лицом в колени юнцов — у одного, кажется, торчали на бритой голове наушники от плейера, только ничего, конечно, в них уже не звучало.
А потом я увидел Димку.
Я узнал его сразу — и сердце сейчас же ухнуло в промозглую пустоту, смяло тупой болью виски, ноги сделались ватными, будто в кошмарном сне, когда понимаешь, что единственный шанс — это бежать, а бежать-то и нечем.
Только сейчас это был не сон.
— Димка, это ты? — стараясь скрыть дрожь в голосе, произнес я.
Он меня не замечал.
— Димка! — потряс я его за плечо. — Да ты живой или как?
И тут же понял, какую глупость сморозил.
— Димка… — обреченно прошептал я, присаживаясь рядом.
И тут он открыл глаза.
Мелькнуло в них недоверие, а потом отчаянная радость — и тут же она сменилась страхом и какой-то собачьей тоской.
— Сан Михалыч, вы? Да как же это? Почему здесь? — забормотал он непослушными губами. — Мне же обещали…
Недоговорив, Димка ткнулся головой в колени, и плечи его затряслись. Звука не было, но я понимал, что это — страшнее любого плача.
— Димка, — протянул я. — Ну что ты, ну успокойся. Ну здесь я, все в порядке, что-нибудь придумаем…
Он резко выпрямился.
— Что в порядке? — голос его зазвенел. — Что вы в этом ржавом гробу, да? Вы же там должны быть, в мире, они же обещали мне!
— Кто тебе обещал? — растерянно выдавил я. — О чем ты, Дим?
Он мотнул головой.
— А зачем вы это сделали, Сан Михалыч? — прошептал он вдруг.
— Что, Димка? Что я такого сделал?
— Ну, это, — помолчав, сказал он. — Закрыли окна и пустили газ.
— Что?! — взревел я. — Ты что несешь, какой газ, какие окна?
— Ну вы же отравились, — смущенно произнес он. — Газом.
— Дим, — заговорил я медленно и спокойно, как полагается в таких случаях. — Я никогда не травился газом. И ничем другим тоже. У меня и в мыслях не было таких глупостей. Лучше скажи, почему ты прыгнул?
— Куда? — не понял Димка.
— Из окна строящегося дома, на углу Соколова и Петровской. С десятого этажа.
У Димки округлились глаза.
— Я не прыгал, Сан Михалыч, честное слово!
— Тогда почему ты здесь?
— А вы?
И тут я начал что-то понимать.
— Рассказывай! — велел я. — Все по порядку, подробно, как если бы о пройденном маршруте докладывал. А потом расскажу я.
Он заговорил, то и дело сбиваясь и путаясь, и все-таки с каждым его словом картина прояснялась.
Оказывается, две недели назад я заперся в квартире, принял двойную дозу димедрола и пустил из всех конфорок газ. Тихо и безболезненно отошел в мир иной, оставив после себя записку: «Ребята, простите, если сможете. Я виноват перед вами, но поверьте — так было нужно. Иначе я предал бы человека.»
Милиция, как полагается, начала следствие, но, конечно, ничего не установила и спустила это все на тормозах. А Димка ходил в тоске, и думать забыл о грядущих экзаменах, жизнь разом стала бессмысленной. Родители пытались его утешать, он рычал на них так, что те сочли за благо прикинуться тенью, ребята из клуба заходили, но с моей смертью байдарки и палатки сделались для Димки бесполезнее сапог для зайца. Сперва он пытался было выяснить, кто же тот гад, из-за которого я отравился, кого не захотел предавать. Уж он, Димка, замесил бы эту сволочь всеми известными ему приемами. Но расследование кончилось ничем. Версий не было. И не было меня.
А потом в сгустившихся лиловых сумерках возник Сутулый.
Легенда оказалась примерно той же, как и в моем случае, разве что умных слов поменьше. Зато больше космоса, суперцивилизаций и поворотов времени. А умереть — это было Димке запросто, если я буду жить. Родителей, конечно, жалко, но они перенесут эту боль.
Я хотел было высказать все, что думаю по сему поводу, но вовремя осекся, вспомнив, что у меня тоже есть родители. И пусть они живут в далекой столице, пусть видимся мы хорошо если раз в год, но — они есть. А я так легко убедил себя, что они сильные люди, что вынесут эту муку.
Димке так же, как и мне, назначена была платформа. Кстати говоря, и день совпадал — первое июня. И была та же вспышка, и сумасшедший полет мимо всех измерений, а потом — этот гнилой поезд.
— Я не знаю, сколько я тут, — устало твердил он. — Тут же нет времени. Может, час, а может, тысячу лет. Сидят все как приклеенные, никого не добудишься. И ведь едем куда-то, чуете? А куда?
Я молчал. Такая, значит, двухходовка. Сперва его, после меня. Или наоборот — теперь уж и не разобрать, что же на самом деле случилось в реальности, какие там слои на что напластовались. Так, значит, и ловят нашего брата. Где-то в непредставимой дали остался мир — как всегда, зеленый и ласковый, веселый и жестокий, дождливый и солнечный. Но только для нас с Димкой в нем уже не было места.
— Сан Михалыч, — тронул он меня за локоть. — А как вы думаете, кто они такие? Ну, Сутулый этот и его компания?
— Не знаю, Дим, — сухо отозвался я. — Какая-то пакость, а вот поди разбери, какая… Впрочем, может, нам и не стоит знать. Ты лучше о другом подумай. Мы вроде как мертвые, но… Пока мы нужны друг другу, мы живы. Понимаешь? Это, наверное, единственное, чего нельзя отнять.
Вагон мелко трясся, лиловый свет то нехотя сочился с потолка, то вспыхивал вдруг изломанной молнией, и тогда лица пассажиров казались вылепленными из белого, в розовых прожилках, мрамора. Едва уловимый запах тянулся из каких-то незаметных щелей — не то крови, не то газа, я не смог понять, да, впрочем, какая разница? И шарил по полу ледяными пальцами ветер, мотало туда-сюда окурки, мятые фантики, засохшие яблочные огрызки, и среди этого хлама болталась зачем-то маленькая пластмассовая пешка — от дорожных шахмат.
А что бывает с фигурами, когда кончилась игра?